Отец всегда звонил по воскресеньям, ровно в шесть. Разговор длился десять минут. Он спрашивал о работе, о здоровье, получал короткие ответы. Паузы между фразами тянулись, будто резиновые. Иногда он упоминал погоду в своем городе. Она смотрела в окно на свой дождь и молча кивала. Закончив, оба испытывали странное облегчение, смешанное с тихой грузной виной. Долг был выполнен. Связь — поддержана. Больше ничего не требовалось, и это всех устраивало. До следующего воскресенья.
Его сестра жила за океаном. Они переписывались редко, скидывая друг другу смешные картинки с котами или односложные поздравления с праздниками, названия которых забывались через час. Встретились случайно на похоронах общей тети. Стояли рядом у гроба, и он вдруг осознал, что не помнит, любила ли она в детстве клубнику. Мать их, элегантная и вечно занятая женщина, наблюдала за ними из-за спины священника. Ее взгляд был отстраненным, будто она оценивала удачность композиции из цветов. Потом они пили чай в тишине, и звук ложек о фарфор казался невыносимо громким. Расставаясь, договорились "обязательно связаться". Не связались.
Родительское собрание в школе его сына. Он ловил себя на том, что повторяет жесты своего отца: скрещенные руки, легкая отстраненная улыбка. Его жена, дочь, горячо спорила с учительницей. Он наблюдал за ними, чувствуя себя посторонним на собственной семейной сцене. Позже, укладывая спать ребенка, сын спросил: "Пап, а дедушка с тобой тоже в футбол не играл?" Вопрос повис в воздухе. Он погладил сына по голове, и его рука на мгновение показалась ему чужой — точной копией отцовской, большой и немного неуклюжей. "Не играл," — просто ответил он. И в этой простоте было все наследственное расстояние, которое он теперь, сам того не желая, отмерял уже для следующего поколения.
